Мирами правит жалость – сказано в поздних стихах Пастернака. Это похоже на русскую версию дантовского финала: L’amor che muove ‘l sol e le altre stelle. (Та любовь, которая движет солнце и другие светила). Жалость на народном языке, милость на церковном – решительное, свободное милосердие – вот чем восполнена “только человеческая” воля (в сущности, воля нищего) в антропологии Соловьева. Это ни в коем случае не жалость к ничтожному, мучение которого случайно и необъяснимо: это солидарность с прекрасным, которое бесконечно мучимо именно потому, что оно прекрасно – и, как ни странно, потому что оно всесильно. Потому что мир его невозможно нарушить никакой провокацией отпора или ненависти с его стороны. Глядя на красоту, мы понимаем, что по-настоящему, до конца мирное – это неизбежно жертвенное.

Мы помним наше зрение уже закосневшим, различающим границы вещей, расстояния между вещами и т. п. Зрение человека, знающего слова – и, в общем-то, видящего словами, именами. Это странно, потому что слова как будто прекрасно обходятся без такого – именно такого – зрения. Слова могут назвать, скажем, кубический шар – или красную белизну – или узкую ширь. И называя такие оптически невозможные вещи, мы что-то как будто видим. Дело, вероятно, не собственно в языке – вербальном языке, а в том, что зримый мир сложился для нас в зрительные слова – и зрение уже не работает каждый раз наново, не зрит, а опознает давно известные ему знаки и, встречая дерево, реку, дом, как бы сличает их с фотографией на удостоверении личности... Так, все правильно: дерево, река, дом.Но есть какая-то дальняя память о том, что зрение было другим. Что оно видело без своих слов.

Ты всё – как сердце после бега, невиданное торжество, ты жизнь, живая до того, что стонешь, глядя из ковчега в пучину гнева самого, и требуешь уничтоженья: движенья в ужасе, вверженья в ликующее вещество. И нет меня, когда не море твоих внушений об одном. И только ищущее горе люблю я в имени твоем. Другие в нем искали света. Мне нет ни брата, ни совета. Я не жалею ни о ком. Пускай любовь по дому шарит, и двери заперты на ключ – мне черный сад в глаза ударит, шатаясь, как фонарный луч. И сад, как дух, когда горели в огне, и землю клятвы ели, и дух, как в древности, дремуч. Ты жить велишь – а я не буду. И ты зовешь – но я молчу. О, смерть – переполненье чуда. Отец, я ужаса хочу. И, видимую отовсюду, пусти ты душу, как Иуду, идти по черному лучу!.. – И, словно в глубине колодца, все звезды вобрались в одну, в одну, тяжелую от сходства. Притягиваемую ко дну так быстро, что она клянется, что выстрадает – и вернется, как тьму, съедая глубину и отражая до конца лицо влюбленного отца.

"Я узнаю́ себя в другом такого, каким себя не знал, пока некий голос не сказал мне: это ты.""Голос не мой, но я его признаю́ больше чем своим. Он мой оракул, угадывающий, что я есть: тот настоящий, другой.""Как свое лицо появляется только в зеркале, так самого себя человек может увидеть только в друге, другом я."